Неточные совпадения
Бывало, пушка зоревая
Лишь только грянет с
корабля,
С крутого берега сбегая,
Уж к морю отправляюсь я.
Потом за трубкой раскаленной,
Волной соленой оживленный,
Как мусульман в своем раю,
С восточной гущей кофе пью.
Иду гулять. Уж благосклонный
Открыт Casino; чашек звон
Там раздается; на балкон
Маркёр выходит полусонный
С метлой в руках, и у крыльца
Уже сошлися два купца.
Даже колодец был обделан в такой крепкий дуб, какой
идет только на мельницы да на
корабли.
Корабль разбит,
пошли товары ко́ дну,
И он насилу спасся сам.
Пойдём же, кинемся, скорее, с
корабля...
В то же время читать газеты, книги, беспокоиться о том, зачем англичане
послали корабль на Восток…»
Он догнал жизнь, то есть усвоил опять все, от чего отстал давно; знал, зачем французский посланник выехал из Рима, зачем англичане
посылают корабли с войском на Восток; интересовался, когда проложат новую дорогу в Германии или Франции. Но насчет дороги через Обломовку в большое село не помышлял, в палате доверенность не засвидетельствовал и Штольцу ответа на письма не
послал.
Сегодня Мехмет-Али
послал корабль в Константинополь, и он ломает себе голову: зачем?
— Меня, — кротко и скромно отвечал Беттельгейм (но под этой скромностью таилось, кажется, не смирение). — Потом, — продолжал он, — уж постоянно стали заходить сюда
корабли христианских наций, и именно от английского правительства разрешено раз в год
посылать одно военное судно, с китайской станции, на Лю-чу наблюдать, как поступают с нами, и вот жители кланяются теперь в пояс. Они невежественны, грязны, грубы…
Был туман и свежий ветер, потом
пошел дождь. Однако ж мы в трубу рассмотрели, что судно было под английским флагом. Адмирал сейчас отправил навстречу к нему шлюпку и штурманского офицера отвести от мели. Часа через два
корабль стоял уже близ нас на якоре.
Английское правительство молчит — одно, что остается ему делать, потому что многие стоящие во главе правления лица сами разводят мак на индийских своих плантациях, сами снаряжают
корабли и
шлют в Янсекиян.
Но дни
шли своим чередом и жизнь на
корабле тоже.
Непривычному человеку покажется, что случилось какое-нибудь бедствие, как будто что-нибудь сломалось, оборвалось и
корабль сейчас
пойдет на дно.
В другой раз к этому же консулу пристал губернатор, зачем он снаряжает судно, да еще, кажется, с опиумом, в какой-то шестой порт, чуть ли не в самый Пекин, когда открыто только пять? «А зачем, — возразил тот опять, — у острова Чусана, который не открыт для европейцев, давно стоят английские
корабли? Выгоните их, и я не
пошлю судно в Пекин». Губернатор знал, конечно, зачем стоят английские
корабли у Чусана, и не выгнал их. Так судно американское и
пошло, куда хотело.
Но я хотел бы перенести эти желания и надежды в сердца моих читателей — и — если представится им случай
идти (помните: «
идти», а не «ехать») на
корабле в отдаленные страны — предложить совет: ловить этот случай, не слушая никаких преждевременных страхов и сомнений.
На торгу купец узнал, что в городе мало масла и каждый день ждут нового привоза. Купец
пошел на пристань и стал высматривать
корабли. При нем пришел
корабль с маслом. Купец прежде всех вошел на
корабль, отыскал хозяина, купил все масло и дал задаток. Потом купец побежал в город, перепродал масло и за свои хлопоты заработал денег в 10 раз больше против мужика и принес товарищам.
Читает Марко Данилыч: ждут в Петербург из Ливерпуля целых пять
кораблей с американским хлопком, а перед концом навигации еще немалого привоза ожидают… «Стало быть, и ситцы, и кумачи
пойдут, и пряжу станут красить у Баранова, только матерьялу подавай».
— Нет, нет! — вскрикнула она. — Не поминай ты мне про них, не мути моего сердца, Богом прошу тебя… Они жизнь мою отравили, им, как теперь вижу, хотелось только деньгами моими завладеть, все к тому было ведено. У них ведь что большие деньги, что малые — все
идет в
корабль.
И с той поры
пошли по хлыстовским
кораблям и корабликам смутные толки и неясные сказанья про араратского царя, Максима Комара.
Деньгами подавали редко, но иной раз какой-нибудь богатей раскошелится и
пошлет на Христов
корабль ставешок медных грошей да копеек, молили бы Бога о спасенье души его.
Поплакали, видя сие, и
пошли во град Иоппию; сели на
корабль, и привезли нас корабельщики во Египет.
Тем же путем в Царьград мы
пошли, там на
корабли сели и поехали по Белому морю [Архипелаг.], держа путь ко святому граду Иерусалиму.
В эту минуту во всей его фигуре было что-то твердое и сурово спокойное. Он, очевидно, знал, что ему делать, и
шел среди смятенных кучек, гимназистов, как большой
корабль среди маленьких лодок. Отвечая на поклоны, он говорил только...
Вот ездит честной купец по чужим сторонам заморскиим, по королевствам невиданным; продает он свои товары втридорога, покупает чужие втридешева; он меняет товар на товар и того сходней, со придачею серебра да золота; золотой казной
корабли нагружает да домой
посылает.
Его силом не удерживали: напитали, деньгами наградили, подарили ему на память золотые часы с трепетиром, а для морской прохлады на поздний осенний путь дали байковое пальто с ветряной нахлобучкою на голову. Очень тепло одели и отвезли Левшу на
корабль, который в Россию
шел. Тут поместили Левшу в лучшем виде, как настоящего барина, но он с другими господами в закрытии сидеть не любил и совестился, а уйдет на палубу, под презент сядет и спросит: «Где наша Россия?»
Между тем кадриль кончилась. Сенатор
пошел по зале. Общество перед ним, как море перед большим
кораблем, стало раздаваться направо и налево. Трудно описать все мелкие оттенки страха, уважения, внимания, которые начали отражаться на лицах чиновников, купцов и даже дворян. На средине залы к сенатору подошел хозяин с Марфиным и проговорил...
Окружив себя лицами, враждебными всесильному графу, он увидал, что эти лица далее глумления над царским любимцем «за стеною» не
идут и от них ему нечего ждать нужной протекции, а между тем, чувствовать себя выкинутым за борт государственного
корабля для честолюбивого Зарудина стало невыносимым, и он решил обратиться к тому же, как он уверял всех, злейшему врагу его — графу Аракчееву.
В 1784 году небольшая эскадра линейных
кораблей, фрегатов и малых судов, под начальством капитана I ранга графа Войновича, первого командира первого черноморского
корабля «
Слава Екатерины», крейсировал уже около берегов Крыма; а в 1785 году составлен штат черноморского адмиралтейства и флота, которых непосредственным начальником был назначен Григорий Александрович, со званием «главнокомандующего черноморским флотом».
Угостив человека за услугу, я отправился на
корабль и, как Гез уже переселился сюда, в гостиницу, намереваясь широко пожить, —
пошел к нему, но его не застал.
— Вот и вся история, — закончил Больт. — Что было на
корабле потом, конечно, не интересно, а с тех пор
пошел слух, что Фрези Грант иногда видели то тут, то там, ночью или на рассвете. Ее считают заботящейся о потерпевших крушение, между прочим; и тот, кто ее увидит, говорят, будет думать о ней до конца жизни.
Я спустился в ярко озаренное помещение, где, кроме нас двух, никого не было. Беглый взгляд, брошенный мной на обстановку, не дал впечатления, противоречащего моему настроению, но и не разъяснил ничего, хотя казалось мне, когда я спускался, что будет иначе. Я увидел комфорт и беспорядок. Я
шел по замечательному ковру. Отделка помещения обнаруживала богатство строителя
корабля. Мы сели на небольшой диван, и в полном свете я окончательно рассмотрел Геза.
А
корабли все
шли да
шли, направляясь к Лондону, и казалось, конца им не будет. Впереди виднелся лес мачт.
Для наших берданок это не было страшно. В лодках суматоха, гребцы выбывают из строя, их сменяют другие, но все-таки лодки улепетывают. С ближайшего
корабля спускают им на помощь две шлюпки, из них пересаживаются в первые новые гребцы; наши дальнобойные берданки догоняют их пулями… Англичанин, уплывший первым, давно уже, надо полагать, у всех на мушках сидел. Через несколько минут все четыре лодки поднимаются на
корабль. Наши берданки продолжают
посылать пулю за пулей.
— Бились со мной, бились на всех
кораблях и присудили меня
послать к Фофану на усмирение. Одного имени Фофана все, и офицеры и матросы, боялись. Он и вокруг света сколько раз хаживал, и в Ледовитом океане за китом плавал. Такого зверя, как Фофан, отродясь на свете не бывало: драл собственноручно, меньше семи зубов с маху не вышибал, да еще райские сады на своем
корабле устраивал.
Я, дальнозоркий, вижу только два темных пятнышка. Кочетов принес бинокль, но в бинокль я вижу немного больше, чем простым глазом. Мы с Кочетовым обсуждаем план защиты позиции, если будет десант, и постановляем: биться до конца в случае высадки десанта и
послать бегом сообщить на Цисквили, где есть телеграф с Озургетами.
Корабли приближались, Галям уже видит...
Они вышли и
пошли берегом, направо, к пристаням, в надежде, что, может быть, Матвей и Дыма приехали на том эмигрантском
корабле из Германии, который только что проплыл мимо «Свободы».
— Беги за ней, может, догонишь, — ответил кабатчик. — Ты думаешь, на море, как в поле на телеге. Теперь, — говорит, — вам надо ждать еще неделю, когда
пойдет другой эмигрантский
корабль, а если хотите, то заплатите подороже: скоро
идет большой пароход, и в третьем классе отправляется немало народу из Швеции и Дании наниматься в Америке в прислуги. Потому что, говорят, американцы народ свободный и гордый, и прислуги из них найти трудно. Молодые датчанки и шведки в год-два зарабатывают там хорошее приданое.
А
корабль все
идет и
идет…
Парусный
корабль качался и рос, и когда поравнялся с ними, то Лозинский увидел на нем веселых людей, которые смеялись и кланялись и плыли себе дальше, как будто им не о чем думать и заботиться, и жизнь их будто всегда
идет так же весело, как их
корабль при попутном ветре…
Наконец пароход подтянули. Какой-то матрос, ловкий, как дьявол, взобрался кверху, под самую крышу сарая, и потом закачался в воздухе вместе с мостками, которые спустились на
корабль. И
пошел народ выходить на американскую землю…
Пошли и они — не оставаться же на
корабле вечно.
Гнутся и скрипят мачты, сухо свистит ветер в снастях, а
корабль все
идет и
идет; над
кораблем светит солнце, над
кораблем стоит темная ночь, над
кораблем задумчиво висят тучи или гроза бушует и ревет на океане, и молнии падают в колыхающуюся воду.
И в это время на
корабле умер человек. Говорили, что он уже сел больной; на третий день ему сделалось совсем плохо, и его поместили в отдельную каюту. Туда к нему ходила дочь, молодая девушка, которую Матвей видел несколько раз с заплаканными глазами, и каждый раз в его широкой груди поворачивалось сердце. А наконец, в то время, когда
корабль тихо
шел в густом тумане, среди пассажиров пронесся слух, что этот больной человек умер.
Перед отъездом из Нью-Йорка Матвей и Анна отправились на пристань — смотреть, как подходят
корабли из Европы. И они видели, как, рассекая грудью волны залива, подошел морской гигант и как его опять подвели к пристани и по мосткам
шли десятки и сотни людей, неся сюда и свое горе, и свои надежды, и ожидания…
— Тебе подать только весть Ивану Антоновичу, — продолжал далее развивать свои планы Манштейн, — а мы в тысяча семьсот пятьдесят шестом году, весной,
пошлем туда, к Архангельску,
корабли под видом купечества, чтобы выкрасть Ивана Антоновича.
Рассказывал он также о своих встречах под водой с мертвыми матросами, брошенными за борт с
корабля. Вопреки тяжести, привязанной к их ногам, они, вследствие разложения тела, попадают неизбежно в полосу воды такой плотности, что не
идут уже больше ко дну, но и не подымаются вверх, а, стоя, странствуют в воде, влекомые тихим течением, с ядром, висящим на ногах.
Она вся разбилась об утесы и вместе с великолепным
кораблем «Black Prince» и с английским золотом
пошла ко дну около Белых камней, которые и теперь еще внушительно торчат из воды там, где узкое горло бухты расширяется к морю, с правой стороны, если выходишь из Балаклавы.
Затем на
корабле был пожар, и
корабль, объятый пламенем,
пошел ко дну.
Вот эти слова, писанные в рукописи не самим Петром, но его рукою поправленные и дополненные: «Дабы то (то есть строение
кораблей) вечно утвердилось в России, умыслил искусство дела того ввесть в народ свой и того ради многое число людей благородных
послал в Голландию и иные государства учиться архитектуры и управления корабельного.
Но когда опомнились? — тогда, милая тетенька, когда старые
корабли уже были сожжены, когда уйти назад в прошлое было нельзя, а
идти вперед значило погрузиться в тот омут, в котором кишат расхитители, клеветники, сыщики и те неслыханные"публицисты", чудовищная помесь Мессалины и Марата, сумевшие соединить в своем ремесле распутство первой и человеконенавистничество последнего.
— Не будь, сделай милость, ничтожным человеком. Наш мост разорен! Наши
корабли сожжены! Назад
идти нельзя. Будь же человеком, уж если не с волею, так хоть с разумом.